0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Федор крюков — запрещенный классик. Тащить к реке, привязанным к хвосту

Федор Крюков — Станичники

Федор Крюков — Станичники краткое содержание

Федор Дмитриевич Крюков родился 2 (14) февраля 1870 года в станице Глазуновской Усть-Медведицкого округа Области Войска Донского в казацкой семье.

В 1892 г. окончил Петербургский историко-филологический институт, преподавал в гимназиях Орла и Нижнего Новгорода. Статский советник.

Начал печататься в начале 1890-х «Северном Вестнике», долгие годы был членом редколлегии «Русского Богатства» (журнал В.Г. Короленко). Выпустил сборники: «Казацкие мотивы. Очерки и рассказы» (СПб., 1907), «Рассказы» (СПб., 1910).

Его прозу ценили Горький и Короленко, его при жизни называли «Гомером казачества».

В 1906 г. избран в Первую Государственную думу от донского казачества, был близок к фракции трудовиков. За подписание Выборгского воззвания отбывал тюремное заключение в «Крестах» (1909).

На фронтах Первой мировой войны был санитаром отряда Государственной Думы и фронтовым корреспондентом.

В 1917 вернулся на Дон, избран секретарем Войскового Круга (Донского парламента). Один из идеологов Белого движения. Редактор правительственного печатного органа «Донские Ведомости». По официальной, но ничем не подтвержденной версии, весной 1920 умер от тифа в одной из кубанских станиц во время отступления белых к Новороссийску, по другой, также неподтвержденной, схвачен и расстрелян красными.

С начала 1910-х работал над романом о казачьей жизни. На сегодняшний день выявлено несколько сотен параллелей прозы Крюкова с «Тихим Доном» Шолохова. См. об этом подробнее:

Станичники — читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

На дворе толпился народ. Стояла арба с сеном, запряженная рыжею кобылой. Конец пики, привязанной к дрогам, сверкал на солнце острым блеском. Гнедой поджарый конь, «строевой», привязанный к сохе у сарая, тянулся к арбе, нетерпеливо рыл копытом землю и изредка, с видимой досадой, дергал зубами старую, перепревшую солому сарая.

Из дома глухо доносились песни. Что-то однообразно-протяжное и грустное, волнующее сердце неясною болью скорбного раздумья. Выходили иногда казаки, красные, вспотевшие, с мокрыми волосами. В руках у одного был старинный пистолет с широким, ржавым дулом и с резной ручкой; у другого — дробовое ружье. Ребятишки тотчас же, как стая воробьев к мякине, собирались к этому магическому оружию. Казак с пистолетом пьяным ухарским голосом кричал:

— Девки, берегись! ушибу!

И целился в девчат, запрудивших двор пестрым цветником. Они с визгом разбегались в стороны. Тогда он, опустив дуло пистолета книзу, чтобы пыж не летел далеко, делал выстрел.

— У-у-у! бу-бу! — дружно и восторженно вторили выстрелу ребятишки и бросались за разбитой пистонкой.

Потом стрелял другой казак, и опять ребятишки радостно кричали и дрались из-за брошенной разбитой пистонки.

Эти периодические выстрелы раздавались с самого утра в разных концах станицы. Станица провожала своих сынов на войну. И песни слышались всюду грустные, песни разлуки, прощанья, песни тоски по родине и проклятия чужбине. Станица всегда поет, — и провожая свою молодежь, и встречая ее. А провожать и встречать ей приходится часто. Хорошо встречать… Звенит бодрая, радостная песня приветствия тихому Дону:

За курганом пики блещут…
Подошли мы к Дону близко…
— Здравствуй, наш отец родной.

Но, провожая, станица плачет и поет о стонах нестерпимой материнской муки, о запустелом доме, о сиротстве детей, о неутолимой тоске в постылой чужедальней стороне, где постелюшка — мать сыра-земля, изголовьице — бел-горюч камень, одеяльце — шелкова трава…

Старая вдова Варвара Аксеновна провожала младшего сына.

В горнице было тесно, жарко, душно… У стен, по лавкам, около стола на некрашеных табуретках и скамьях сидели наиболее почтенные возрастом гости-соседи и близкие родственники. Молодые казаки стояли у задней стены и, вспотевшие, красные, с серьезными лицами, пели песни. В передней избе сидели женщины. В дверях торчали ребятишки. Старик в коротком пальто офицерского покроя и в поршнях, тесть служивого, наливал разнокалиберные стаканчики и рюмки, стоявшие на жестяном подносе с ярким цветком, и разносил присутствовавшим, строго наблюдая очередь и старшинства.

— «Ой, чер-ный во-рон… чер-ный во-о-рон…» — говорила песня, наполняя всю горницу тягучими звуками и покрывая громкий, одновременный говор подвыпивших казаков.

— «Ой, что-о ж ты вье-ешься на-э-до мно-о-й…» — спрашивали угрюмо басы.

— «Э-о-э-а-о… э-э-я-я-й-а-о…» — грустно звенел подголосок, точно плакал о горечи одинокой смерти на чужой стороне.

— Да… мы, бывало, вон как служивали! — дребезжал пьяный, назойливый стариковский голос. — Без копейки домой не вертались, а бывало так, что и золотцо по рукам проскакивало… А теперь не то что домой — из дома лишь успевай готовить…

— За здоровье всех пленных и нас, военных! — выкрикивал другой голос, выделяясь из общего гомона.

Оратор, черный казак-артиллерист, стоял с рюмкой в руке, расплескивая на стол водку. Тост нравился ему своей звучной рифмой, и он настойчиво повторял его каждый раз, как только доходила до него очередь брать с подноса рюмку.

— Андрюша! Андрей. Племянничек дражайший мой! За твое, милый, здоровьице! И за твое, Никан. Бейте, милые мои, японца во славу русского оружия. Крупаткин так и сказал: «Как хотите, а без донцов я не согласен воевать…» Н-ну… так покажите им, милые мои, донскую развязку. Лупи и… кончено дело! За здоровье всех пленных и нас, военных. Донские господа колышутся, как вода.

Служивый, Андрей Шурупов, стоя, с грустной, покорной и кроткой улыбкой выслушивал все напутствия. В его простом, открытом лице с русою бородкой, в широких, слегка опущенных плечах усердного земледельца было что-то покорное судьбе, смирное и вместе неуклюже-могучее. Он молча сидел за столом, покоряясь силе обычая, выпивал в свою очередь подносимую ему тестем рюмку, кланялся на здравицы и грустно глядел на дверь, возле которой стояла, пригорюнившись, его мать с пятилетней внучкой Хрестей, его дочкой.

— Сторона, парень, неплохая, — говорил ему сидевший с ним рядом Никашка, его двоюродный брат. Он служил в охранной страже, в Маньчжурии, и по болезни вернулся домой, а теперь опять попал в мобилизацию, и их провожали вместе. — Хорошая сторона… Всегда при деньгах… А поесть — взял ружье, пошел, набил… вот тебе всякая птица, зубра, коза дикая… Они в половину дня идут на водопой. И тут уж она ничего не видит: упрется в землю лбом и идет…

Читать еще:  Взвешенные люди 3 сезон катя. Официальные инстаграмы взвешенные люди

Слова Никашки прыгали и катились среди других толпящихся звуков. Колыхалась и плыла песня, выстрелы доносились со двора, и лицо матери, скорбно задумавшееся, с застывшей горькой складкой, одно стояло в глазах.

— Не пошел бы я оттоль, — продолжал Никашка, нагибаясь близко к Андрею и дыша на него запахом водки, — но… пишут, что дед умом повредился, брату выходить в полк, а у жены капусту порубили: с друзьями гуляет… Пошел к доктору: так и так, ваше благородие, заставьте вечно Богу за вас молить… «Ах, — говорит, — жаль, Оводов: брехуна такого у нас не останется… Ну, так и быть… иди на тихий Дон…» Придумал мне болезнь, и… вот я дома, да не на… долго…

И опять песня развертывалась, ширилась и топила звуки говора. Коротко стукались в стекла выстрелы, и горько глядело милое лицо матери.

— Знать я этого не хочу! — дребезжал стариковский голос в переднем углу. — Быть этого не может! Мы хвалимся своей религией, яко с нами Бог, а они — какие-нибудь Магометы… И чтобы нас. они. Ни в жизнь. Сам пойду, — даром что шестьдесят третий год и… никогда! Мне лишь бы враз… не копаться! А то как начнут слезокапить эти бабы — тут на месте умрешь… А чтобы сразу, по-кавказски! амаром кинулся и… шабаш.

Было уже далеко за полдень. Допивали третью четверть, которую купил тесть служивого — Иван Нефедыч. Андрей ушел в кухню полудневать. Жена и мать стояли у стола и смотрели на него, грустные, скорбные, такие несчастные и жалкие. Дети — сынишка Агапка семи лет и Хрестя — сидели с ним за столом и бросали друг в друга семечками и корками соленого арбуза. Андрей ел нехотя. Тяжело было на сердце, а от водки жгло внутри. И невыносимо грустно было видеть пригорюнившуюся мать, подпершую темным, морщинистым кулаком свое лицо, на котором каждую черточку, каждую морщинку теперь хотелось бы запомнить навсегда, навеки, унесть с собой в сердце, — и жену, безмолвно-печальную, красивую и молчаливую.

Федор крюков — запрещенный классик. Тащить к реке, привязанным к хвосту

Максимилиан Александрович Волошин

Том 1. Стихотворения и поэмы 1899-1926

Максимилиан Александрович Волошин (настоящая фамилия Кириенко-Волошин; 1877–1932) – один из видных представителей символистской эпохи в русской литературе и культуре. Как поэт, литературный и художественный критик он приобрел известность, печатаясь главным образом в модернистских изданиях начала XX века – «Весы», «Золотое Руно», «Аполлон» и др.; тогда же вошли в писательский оборот его переводы с французского в стихах и прозе. В годы Первой мировой войны, а затем революции и Гражданской войны Волошин выступил как автор стихов глубокого историософского звучания, как гуманист, сумевший воссоздать художественную летопись пережитых трагических дней. В последние годы жизни он проявил себя и завоевал признание многих как тонкий художник-акварелист. Однако постепенно независимо мыслящий мастер становится все более неприемлемым для создателей советской идеологии – и после 1927 года его имя исчезает со страниц отечественной печати.

Запрет был частично снят лишь через 35 лет, в 1962-м: власти разрешают сначала выставку живописных произведений Волошина, после чего открылась возможность цитировать, а затем печатать некоторые его (главным образом лирические и пейзажные) стихи. В 1977 году, в связи со 100-летием со дня рождения поэта, был выпущен в свет небольшой сборник «Стихотворения» в Малой серии «Библиотеки поэта» (вступительная статья С. С. Наровчатова; составление, подготовка текста и примечания Л. А. Евстигнеевой); тексты, включенные в него, были тщательно процежены сквозь идеологическое сито. В том же, юбилейном, году в Коктебеле состоялась первая научная конференция, посвященная изучению жизни и творчества Волошина; материалы, оглашенные на этой конференции, составили основу сборника «Волошинские чтения» (М., 1981; составитель В. П. Купченко). Вскоре было осуществлено наиболее полное к тому времени и комментированное издание: «Стихотворения и поэмы» (в двух томах; общая редакция Б. А. Филиппова, Г. П. Струве и Н. А. Струве при участии А. Н. Тюрина; вступительные статьи Б. Филиппова и Э. Райса. Paris, YMCA-Press, 1982–1984), – однако этот свод поэтического творчества Волошина в ту пору остался фактически недоступным отечественному читателю.

Ситуация кардинально изменилась лишь в годы «перестройки» и в постсоветскую эпоху, после снятия цензурных ограничений. За последние пятнадцать лет вышло в свет не менее двух десятков отдельных изданий сочинений Волошина, среди которых отметим наиболее полный свод поэтического творчества, подготовленный в соответствии с научными текстологическими принципами, – «Стихотворения и поэмы» (СПб., «Петербургский писатель», 1995; «Библиотека поэта». Большая серия), собрание литературной и художественной критики и эссеистики – «Лики творчества» (Л., «Наука», 1988. Серия «Литературные памятники»), а также сборник автобиографических и дневниковых текстов – «История моей души» (М., «Аграф», 1999. Серия «Символы времени»). В те же годы активизировалась работа над публикацией неизданных произведений и писем Волошина, над изучением архивных документов, характеризующих биографию и творчество мастера. Публикации архивных материалов, относящихся к Волошину, появлялись во множестве сборников и периодических изданий, им посвящена специальная серия сборников «Максимилиан Волошин. Из литературного наследия», предпринятая Институтом русской литературы (Пушкинский Дом) РАН (первый из них был выпущен в свет издательством «Наука» в 1991 г.).

Настоящее собрание сочинений Максимилиана Волошина, обобщающее опыт упомянутых, а также десятков других книги публикаций, должно стать наиболее полным и профессионально подготовленным из всех ранее осуществленных изданий. Первые шесть томов представляют творческие сочинения Волошина:

Т. 1–2. Стихотворения и поэмы (включая впервые публикуемые юношеские стихотворения);

Т. 3. Книги статей «Лики творчества», «О Репине», монография «Суриков»;

Т. 4–5. Статьи, публиковавшиеся в периодических изданиях и сборниках, а также статьи и лекции, не опубликованные при жизни автора; незаконченные статьи, наброски, планы;

Читать еще:  Обряды разных народов. Интересные обычаи и традиции народов мира

Т. 6. Художественные переводы.

В последующие тома войдут биографические материалы (автобиографии, дневники, биохроники, анкеты и т. п.), письма (в четырех томах; не менее половины этого эпистолярного комплекса в полном объеме публикуется впервые). Затем будут представлены материалы записных книжек поэта и фотолетопись (фотопортреты Волошина, групповые снимки, шаржи и т. п.), а также сводные указатели, итинерарий и другие справочные материалы и возможные дополнения ко всему изданию.

Как приложение к изданию намечено осуществить двухтомное собрание воспоминаний современников о Волошине.

По своему типу и исследовательским задачам настоящее издание не является академическим: оно не претендует на исчерпывающую полноту воспроизведения всех авторских редакций и вариантов текста, регистрируемых в публикациях и в рукописных первоисточниках произведений Волошина, а также на полное соответствие тем выработанным требованиям и стандартам историко-литературного и реального комментария, которым обычно следуют составители наиболее тщательно и всесторонне подготовленных академических полных собраний сочинений отечественных авторов. Однако предпринимаемое издание должно включить в себя все опубликованные по настоящее время произведения Максимилиана Волошина, а также по возможности полно представить те творческие тексты, имеющие самостоятельное значение, которые сохранились в архиве писателя. Тексты сопровождаются самыми необходимыми сведениями, характеризующими историю их создания, особенности содержания, их восприятие современниками, а также включающими объяснения и толкования историко-культурных реалий.

Основной текст произведений Волошина устанавливается по последнему авторизованному изданию с учетом необходимых в ряде случаев исправлений (устранение опечаток и других отступлений от авторского текста). Если произведения при жизни Волошина не публиковались, источником текста является авторская рукопись или авторизованный список, а при их отсутствии – первая посмертная публикация или авторитетная копия с несохранившегося автографа.

Тексты произведений Волошина печатаются по правилам современной орфографии и пунктуации, но с сохранением индивидуальных особенностей языка автора.

В прямые скобки [] заключены слова и знаки, зачеркнутые автором. В угловые скобки <> заключены слова, вводимые в текст редактором, а также расшифровки сокращенных и дополнения не дописанных автором или поврежденных в рукописи слов и слова, восстанавливаемые по догадке (конъектуры); недописанная часть слова, не поддающаяся раскрытию, обозначается: ; этим же знаком в комментариях обозначаются купюры в цитатах.

Слова, чтение которых предположительно, сопровождаются вопросительным знаком в угловых скобках: . Не разобранные в автографе слова обозначаются: ; если не разобрано несколько слов, то отмечается их число, например: .

Орфография и пунктуация исправлены по современным нормам в тех случаях, когда графемы имеют лишь формально-грамматическое значение. Знаки, отражающие индивидуальную манеру автора, эмоциональный смысл и интонационный рисунок текста, не подлежат унификации по формально-нормативному принципу. Не учитываются различия в автографах и публикациях в таких семантически дублетных формах, как кавычки и курсив в функции кавычек, тире и кавычки при выделении прямой речи, курсив и разрядка в функции подчеркивания, акцентирования данного фрагмента текста.

При публикации произведений по автографам воспроизводится верхний слой правки текста: наиболее значимые зачеркнутые фрагменты фиксируются в подстрочных примечаниях.

Федор Крюков — На речке Лазоревой

— «Дамские»? — спросил Егор, желая показать понимание предмета.

— «Деликатес», — ответил небрежно Чекушев. — Животные родятся, а насекомые насекаются, — продолжал он, мечтательно глядя вверх, на столб кружащихся мошек.

— Как же она насекается? — спросил Ванятка, поглядев вслед за Чекушевым вверх.

— А насекается… своим порядком… Видишь, сколько ей? Кипит! Ежели бы люди насекались, куда бы и деть… в три ножа не перерезал бы…

Чекушев продолжительно затянулся и передал окурок Егору. Егор, окинув уважительным взглядом эту драгоценность, сделал несколько затяжек, потом передал Андрону. минуя Давыдку. Андрон зажал окурок в ладонь и, опасливо оглядываясь в сторону Ильича, проворно докурил остальное.

Я прилег в нашей лодкообразной телеге. Устин расстелил в ней войлок и зипун, взятый на случай дождя. Вверху, за ветвями вербы, сверкали кусочки бездонного неба, и видно было плывшее на нем тонкое, вытянутое облачко, белое, как молодой снег. Если повернуть голову, то прежде всего увидишь сизую, зеленую стену войскового леса в тонкой дымке зноя, неподвижную и томную, затем серебряный песок косы и сверкающий кусочек реки. Ниже телеги, в тени, невидный мне Кондрат Чекушев говорит:

— Ты вот скажи что: люди пошли от одной пары? — От одной, — отвечает голос Устина…

— Как же они на островах могли оказаться? Великий окиян — вон какая ширина, а Коломб открыл людей на островах… Как они зашли труда? а?

Следует томительная пауза.

— Может, волшебством каким, — говорит голос, — не знаю, чай…

— Какой он, к черту, волшебник, — дикарь? Без штанов ходит, ногой сморкается… необразованный эскимос.

Доносится тонкий, раздраженный голос Ильича с косы:

— Вы что же, соловьи маринованные? Забыли, зачем приехали. Устин.

— Сейчас! — отзывается Устин. Но, кажется, никто не шевелится, все продолжают сидеть, лежать, — приятно полениться и поваляться в тени.

Дремота одолевает, — спускаются ниже ветви вербы. Усиливаюсь побороть ее, а сами собой закрываются глаза. Как будто у самого уха свистят кулички, и голос Устина спрашивает:

— А какой ширины Великий окиян? И раздраженно кричит на это Ильич:

— Кому говорят? Дьяволы!

— Приехали дело делать и — извольте радоваться — балапцами занялись.

Кажется, зашевелились рыбалки. Открываю глаза. Стоит Устин, скребет голову, меланхолическим взглядом смотрит на реку.

— Наумка, гляди тут, кабы лошади провьянт не осторновали[3]. Никуда не бегай! — строго говорит Устин.

Наумка, семилетний мальчуган с лишаем на лице, хлопает кнутом.

Лениво подымаются казаки, снимают шаровары с лампасами, цветные рубахи. Надевают старое. А Давыдка и совсем ничего не надевает. На солнце блестит его белое тело, резко отделяясь от загара шеи и рук.

Неводом, или приволокой, надо перехватить реку поперек. Сухая приволока не тяжела, но в воде с грузилами-камнями весит пудов пятнадцать. На крыльях ее укреплены шесты, называемые хлудцами. За хлудцы привязывают бичевы и бичевами тянут приволоку по реке.

Казаки берут бичеву, подходят к воде, пробуют ее ногами.

— Парень, холодная… — говорит Андрон.

Читать еще:  Происхождение фразеологизма белая ворона. "Белая ворона": значение фразеологизма

Давыдка с разбега бросается вперед, брызги жемчужным фонтаном разлетаются врозь. Он лает по-собачьи и с бичевой в зубах сперва идет, потом плывет к другому берегу. За ним плывут еще несколько человек.

— Кондрат! — кричит Ильич, — скидай портки, чего же стоять-то господином.

— Да там их нет, чего скидать-то, — говорит Устин. Чекушев снимает свои синие шаровары с кантом, и точно, подштанников на нем нет. Егор, подкравшись сзади, хлещет его вербовым прутом и убегает.

— Необразованный эскимос! — сквозь смех кричит он издали.

— Ну, ты. — грозит ему вслед Чекушев. Потом осторожно входит в воду и стоит, упершись руками в бока, поглядывая, как Ильич, Устин, Андрон и Ванятка разматывают невод, спуская его в реку.

— Чего же стоишь, господин? — не без иронии спрашивает Ильич, — ай боишься задом на тырчину наехать?

— Я гляжу, не так вы делаете. Тут же самая яма…

— Самая цена… Мы не выбредем тут. И приволоку порвем, и рыбу всю упустим…

— Да, коль руки в бока будем стоять, — упустим. А коль стараться будем, сомов двух поймаем.

Приволоку перетянули через реку. Одно крыло укрепили с косы, другое с нашего берега, над ямой. Долго шел спор, на какую сторону делать выброд, миновать яму или перетянуть. Ругались. Ильич, самый авторитетный человек в рыболовном дело, отстаивал необходимость перетянуть яму. Чекушев, совсем не авторитетный, уверял, что невод непременно сядет на корягу и вся рыба уйдет. Ильич волновался, уличал его в нежелании мочить свое нежное тело. Тогда Чекушев, чтобы доказать готовность на всякие испытания, нырнул и долго сидел под водой. Вынырнул он саженях в четырех от берега и, отдуваясь, проговорил:

— Говорю: цена! Не хотите верить, черти сивозебрые, как хотите!

Берет верх диктаторское мнение Ильича: яму перетянуть. Сперва бреднями тронуть рыбу сверху, пугнуть ее вниз по течению, к неводу, а затем с двух сторон — бреднями сверху, неводом снизу — сделать охват и тянуть посуду на косу.

Собрали бредни, пошли вверх по реке. И стало тихо. Висело знойное небо над зелено-синим зеркалом реки, свистали кулички на косе, всплескивала рыба. Растока кипела. Наумка хлопал кнутом и угрожающим голосом кричал на лошадей, которые, точно, явственно пытались узнать, что за провизия лежит в сумках на повозках.

Голоса рыбалок все уходили вдаль, глохли. Вот и совсем смолкли. Мы с Наумкой присели на крутом берегу и смотрели молча на деревянные поплавки невода, неподвижным, вогнутым рядом протянувшиеся из берега в берег, на ясное небо и белое облако в глубине реки, на опрокинувшийся лес под песчаной косой и двух чаек, кверху брюшком лениво пролетавших ниже поплавков. Хлудцы, воткнутые в песок, чуть дрожали и качались, колеблемые течением. Редки и внезапны были всплески рыбы. Мы смотрели за кругами, расходившимися по воде, и завораживала нас тишина, навевала грезы без образов, тихий сон души, в котором было ясное небо и ясные воды, и голубые дали, и золотые воспоминания прошлого, и мысли, которых не выразишь словом.

Зной и тишина. Порой тихо, протяженно прозвенит тонкий звук и сольется со стеклянным звоном растоки, порой глухо затолкутся голоса, далекие, нездешние, с того света, чуть слышные. Смолкнут. И снова рассыплются набегающим вдали дождем… Должно быть, затянули бреденья рыбалки, погнали рыбу.

Я оставил Наумку сторожить невод и повозки и пошел берегом по реке. Явственнее стали слышны голоса. Сперва они звучали мягко, тонко, быстро тонули в воздухе. Потом стали громче, резче, грубее. Я уже угадывал голос Ильича, тонкий, беспокойно зудящий, как пение растоки. За ним набегали лавиной дикие крики:

— Андрон! Тут вот… гвозди, ботом… Хлопай!

На маленькой душегубке кружился по реке черный Андрон с серьезными губами, бил по воде шестом, на котором навязаны были железные кольца и трубки, производившие гром и шум в воде. Посередине реки плыли на хлудцах казаки, торча из воды одними головами, кричали, болтали ногами. Берегом, с той и другой стороны, тянули бредни бичевами, облегчая работу пловцов. Ильич, поджарый и суетной, метался по берегу, кричал, гикал, бросал в воду камни, хватался за бичеву, хлопал ею по воде.

— Гони, гони, гони-и! — кричал он голосом, полным боевого упоения, — так, так, так, та-а-ак. Улю-лю-лю-лю-у-у! Андрон, отпущай… эй! на энтот берег.

— Да за полотно, ты. Холудец зачем поднял? Кондрат, не дреми! На ходу спит, сукин сын, вот какой старательный.

— А ты шуми резче!

— Нельзя не шуметь, командовать кто-нибудь должен. Астах, наляжь!

— А-а-та-та-та-а. Гони, гони, гони, гони! Давыдка, дави холудец.

— Верхом сижу на нем!

— Что ж он у тебя поверх воды идет. Бей, ребята, ногами! Нечего лодки беречь.

— Вон какой сомяка попер. Это — сом! Видите, видите? Смотрите, Ф. Д., вон… валом, валом…

Я видел только крупную зыбь, которую подняли рыбаки, но где был вал, гонимый сомом, не умел усмотреть. Однако сделал вид, что укрепляюсь радостной уверенностью, что сом теперь у нас в руках…

Подошли к воду, зашли правым крылом. Настал самый критический момент — левым крылом невода и бреднями охватить яму и сделать выброд на косу. Ильич кричал голосом, полным отчаяния, вопил, метался по берегу. Потом с изумительным проворством сбросил штаны и кинулся к воде. Кричали, мотались все. Бичевы бросили. Первым поплыл с неводом через яму Устин. Тяжелый невод важил книзу, туго подавался вперед. Устин угребался одной рукой, другой вцепился в хлудец невода. Если выпустить хлудец, — все погибло: рыба уйдет. Выбивался из сил Устин. Раза два хлебнул, окунулся. Вынырнул с испуганно вытаращенными глазами. Намокшая борода повисла сосулькой. Фуражка всплыла с головы и попала в невод. Выбивался из сил рыбак, но цепко держался за хлудец, — скорей утонет, чем выпустит. Дружными криками поощряли его:

Источники:

http://libking.ru/books/prose-/prose-rus-classic/397790-fedor-kryukov-stanichniki.html
http://www.litmir.me/br/?b=543532&p=56
http://nice-books.ru/books/proza/russkaja-klassicheskaja-proza/page-3-177363-fedor-kryukov-na-rechke-lazorevoi.html

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector