53 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Очень краткое содержание кощеева цепь. Михаил пришвин — кощеева цепь

Краткое содержание «Кащеева цепь» Пришвина

Книга первая. Курымушка.

В Ельце, моём родном городе, все старинные купеческие фамилии были двойные. Наша первая фамилия, Пришвины, была родовая, официальная, а вторая, «уличная», была Алпатовы.

Родился я в 1873 году в селе Хрущёво, Соловьёвской волости, Елецкого уезда, Орловской губернии. Село Хрущёво представляло собой небольшую деревеньку с соломенными крышами и земляными полами. Рядом с деревней была усадьба помещика. В этом большом помещичьем доме я и родился. Это маленькое имение, около 200 десятин, было куплено дедом моим Дмитрием Ивановичем Пришвиным у дворянина, генерала Левшина. После семейного раздела Хрущёво досталось моему отцу, Михаилу Дмитриевичу Пришвину. Вот так и случилось, что Елецкий купеческий сын, мой отец, сделался помещиком. В имении отец стал разводить орловских рысаков, сам выезжал их и не раз в Орле брал призы. Ещё отец мой был замечательным садовником, превосходным охотником и вёл весёлую жизнь. Как жаль мне отца, не умевшего выйти к чему-нибудь более серьёзному, чем звонкая жизнь.

Случилось однажды, он проиграл в карты большую сумму; чтобы уплатить долг, пришлось продать весь конный завод и заложить имение по двойной закладной. Отец не пережил несчастья, умер, и моей матери, женщине в сорок лет с пятью детьми, предоставил всю жизнь работать «на банк».

Мать моя, Мария Ивановна Игнатова, родилась в городе Белеве на берегу Оки. Работая неустанно с утра до вечера, учитывая каждую копейку, мать моя под конец жизни всё-таки выкупила имение и всем нам пятерым позволила получить высшее образование.

В нашем доме сохранилось старинное, сделанное ещё крепостными руками, огромное кресло Курым. Никто не знал, почему оно так называется. Говорили, что мальчиком я был очень похож на кресло, но чем похож — об этом никто не знал. Часто я раздумывал, сидя в этом огромном кресле. Я думал, что у каждого из нас жизнь, как оболочка складного пасхального яйца. Иногда всё прожитое начинает отлетать, как скорлупки, и выходит маленький мальчик Курымушка у постели больного отца. Отец сделал единственной здоровой рукой какой-то знак, и мать сейчас же дала ему лист бумаги и карандаш. Он нарисовал каких-то необыкновенных животных и подписал: голубые бобры.

Этой ночью все бегали с огнём, стучали, шептались. Утром Курымушка узнал, что отец умер. Из всех разговоров Курымушка понял, что какой-то Банк схватил маму, и она будет на него работать; ещё нехорошо, что он — сирота, что «мы — купцы» и что земля перейдёт мужикам. Хороши были только голубые бобры.

Мать всегда встаёт до солнца и уходит в поля. За обедом она сидит загорелая и могучая, ест и разговаривает о делах со старостой Иваном Михалычем. Поздней осенью, когда начинает рано темнеть, приходит время гостей. К матери часто наведываются соседка Софья Александровна и тётя Дунечка. Курымушка складывает себе про них сказки.

Было, представляется Курымушке, три жениха у Софьи Александровны, два хорошие, и один Бешеный. Старец велел Софье Александровне идти за хорошего, но она пошла за Бешеного. Бешеный барин был атеистом, но что это значит, Курымушка не знал. Софья Александровна хотела уйти от Бешеного, но старец велел терпеть. Она терпела и во всём слушалась старца.

Другая сказка была про Дунечку. У одного из маминых братьев был мальчик по имени Гарибальди. Он жил в большом доме вместе с Дунечкой. Когда Гарибальди стал большим, то поднял в этом доме восстание и ушёл. С ним ушла его сестра Дунечка. Куда они ушли — узнать было нельзя. Почему-то они ненавидели царя, такого хорошего, освободителя крестьян.

Был в деревне мужик Гусёк. Он часто топтался в передней и клянчил у мамы землицы. Мать землю давала, но пользы это не приносило. У Гуська была мечта: поймать белого перепела и продать купцам за большие деньги. Но хотя он и тратил на ловлю перепелов всё своё время, попадались ему одни только серые. Даже Курымушке довелось побывать с ним на охоте.

Когда в усадьбу приезжают гости, одичавшие братья Курымушки, гимназисты, разбегаются по заброшенному саду. Курымушке тоже нужно бежать от гостей, а то не миновать колотушки от братьев за отдельную радость. Сбылось однажды тайное желание Курымушки — всех детей гости захватили, и они сидели за столом, как привязанные за жабры ерши. Возле Курымушки стояло блюдо с сушёными грушами. Он стащил одну — и в карман. Брат Коля заметил это и стал заставлять Курымушку таскать для него разные вещи, угрожая рассказать всем о груше. Раз даже двугривенный пришлось вытащить из кошелька матери. С каждым днём нарастала сила тайны сушёной груши, а тут подоспела и другая беда.

Братья забили палками самого большого поповского гуся, чтобы зажарить его на костре, как Робинзон. Они исчезают на «озорной тропе», ведущей через пшеницу неизвестно куда. Курымушка — тайком за ними. Пшеница со всех сторон, как лес, а большой Голубой сверху смотрит и всё видит. Стало страшно. Курымушка решил присоединиться к братьям — будь что будет. Только он стал подходить, как вдруг один из братьев уронил гусака. Гусь гулко ударился о землю — и как закричит. Курымушка прыгнул в пшеницу и побежал, оставляя за собой широкую дорогу. По этой дороге за ним пустился кровавый гусак. Курымушка был уверен, что это Голубой покарал злодеев и напустил гусака. На бегу он читал все молитвы, которые знал, пока не выбрался из пшеницы. Курымушке не пришло в голову сделать из кровавого гусака тайну против братьев. Он только понял, что есть тайны большие, которые остаются с самим собой, и есть маленькие — они выходят наружу, и ими люди мучают друг друга.

Читать еще:  Венедикт Ерофеев: «Можешь не писать – не пиши. Биография венедикта ерофеева

Однажды в Хрущёво заехала генеральша Левшина с дочерью Машей, попросила разрешения обойти поместье, в котором жила много лет. Для Курымушки девушка стала сказочной красавицей, Марьей Моревной. Маша осталась погостить и сразу же приручила диких гимназистов, а Курымушку избавила от тайны сушёной груши.

Раз мама наняла нового конюха, Ивана. Он был такой страшный, что даже Мария Ивановна его побаивалась, а Курымушка долго думал: уж не Балда ли это. Иван постоянно делал что-то гадкое с горничными на печи. Курымушка думал, что именно в этом заключается его страшная тайна. Ещё говорили, что Иван — вылитый Александр Михайлович, Бешеный барин. В один зимний вечер прошёл слух: царя убили. Иван сказал, что теперь господ перережут, а землю разберут. Потом приехал становой и увёз куда-то Ивана.

Пришёл светлый день. Дома сказали: «Сегодня Маша приедет». Софья Александровна сказала, что Маша экспансивная и ей надо съездить к старцу, поучится смирению. Курымушка эти слова понимает по-своему. Софья Александровна хочет отдать Машу старцу. Теперь старец кажется ему Кащеем бессмертным. Но он всё расскажет Марье Моревне и Кащею её не отдаст.

Мать собирает гостей. В этот раз ожидают самого Бешеного барина. Софья Александровна свозила его к старцу, и он очень изменился. За обедом зашёл разговор о царе, но Дунечке это не понравилось: нового царя она тоже не любила. За столом повисло тяжёлое молчание, как будто Кащей сковал всех своей цепью. Чтобы разбить эту цепь, Курымушка громко спросил, почему про Ивана все говорят: вылитый Александр Михайлович. Словно что-то сломалось за столом, и Курымушку отправили спать. Ночью он не спал — жалел, что не смог сломать Кащееву цепь. Потом пробрался к Марье Моревне, рассказал ей про Кащея и тихо уснул в её постели, когда в комнату вошёл большой Голубой.

Курымушка стал гимназистом. Его поселили в пансионе у доброй немки Вильгельмины Шмоль. Какая-то волна подхватила Курымушку и выбросила на самую заднюю парту, рядом с гимназистом — второгодником по кличке Ахилл. Он сразу же рассказал Курымушке про учителей. Директор — справедливый латыш. Для него главное — опрятность в одежде. Инспектор любит читать смешные рассказы Гоголя и сам первый смеётся. Хохот идёт в классе, как в обезьяньем лесу, за это и прозвали его Обезьян. Козёл, учитель географии, считается сумасшедшим, с ним — как повезёт. Страшней всех учитель математики Коровья Смерть. Если он в первый раз поставил единицу, так и будет единица весь год, а ученик будет зваться коровой.

Курымушка стал коровой на первом же уроке математики. Зато географией он занимался с большим удовольствием, и Козёл сказал, что из него что-то выйдет, может — великий путешественник. Курымушка задумался: каково это быть путешественником, и решил податься в Азию на поиски страны, где живут голубые бобры. На этот подвиг он подбил двух своих друзей: Ахилла и Сашу Рюрикова по прозвищу Рюрик. После тщательных сборов экспедиция отправилась в путь и продолжалась три дня. Вернул путешественников на родину становой Крупкин. Во время экспедиции путешественники были героями в глазах всех гимназистов города, но когда их привезли обратно, над Курымушкой в гимназии долго издевались. Как за зверем ходили и твердили: «Поехал в Азию, приехал в гимназию».

Проходили год за годом. Глубоко где-то в душе, как засыпанная пеплом, спала страна голубых бобров. И вот, когда у Алпатова стали виться кольцами русые волосы и чуть-чуть наметились усики, когда все одноклассники стали мечтать о танцах в женской гимназии и писать стихи Вере Соколовой, будто вулкан взорвался, и всё пошло кувырком.

Против четвёртого класса, где учился Алпатов, был физический кабинет. Раз он засмотрелся на удивительные машины, и один из старших учеников, Незговоров, заговорил с ним и дал ему книгу по физике. Постепенно Алпатов вошёл в круг старшеклассников, где читали запрещённую литературу. Там Алпатова звали Купидошей из-за вьющихся волос. Чтобы его так не называли, Алпатов постригся налысо, и даже отверг Веру Соколову.

Вскоре Алпатов решил, что ему осталось узнать о последней, казалось ему, неизвестной и большой тайне. В классе была целая группа учеников во главе с Калакутским, они знали про это всё. Алпатов прямо спросил его об этом. Калакутский согласился отвести его к своей знакомой, Насте. «Настя любит мальчиков, она тебя живо обработает, — сказал Калакутский, — только надо выпить для храбрости». По заячьему пути, для бесплатных, повёл он Алпатова к Насте. По дороге рассказал, что Заяцтоже сюда ходит, а Козёл — нет, он сам с собой.

Пришвин «Кащеева цепь» — краткое изложение

Книга первая. Курымушка.

В Ельце, моём родном городе, все старинные купеческие фамилии были двойные. Наша первая фамилия, Пришвины, была родовая, официальная, а вторая, «уличная», была Алпатовы.

Родился я в 1873 году в селе Хрущёво, Соловьёвской волости, Елецкого уезда, Орловской губернии. Село Хрущёво представляло собой небольшую деревеньку с соломенными крышами и земляными полами. Рядом с деревней была усадьба помещика. В этом большом помещичьем доме я и родился. Это маленькое имение, около 200 десятин, было куплено дедом моим Дмитрием Ивановичем Пришвиным у дворянина, генерала Левшина. После семейного раздела Хрущёво досталось моему отцу, Михаилу Дмитриевичу Пришвину. Вот так и случилось, что Елецкий купеческий сын, мой отец, сделался помещиком. В имении отец стал разводить орловских рысаков, сам выезжал их и не раз в Орле брал призы. Ещё отец мой был замечательным садовником, превосходным охотником и вёл весёлую жизнь. Как жаль мне отца, не умевшего выйти к чему-нибудь более серьёзному, чем звонкая жизнь.

Читать еще:  Самые известные предания русского народа. Предания русского народа

Случилось однажды, он проиграл в карты большую сумму; чтобы уплатить долг, пришлось продать весь конный завод и заложить имение по двойной закладной. Отец не пережил несчастья, умер, и моей матери, женщине в сорок лет с пятью детьми, предоставил всю жизнь работать «на банк».

Мать моя, Мария Ивановна Игнатова, родилась в городе Белеве на берегу Оки. Работая неустанно с утра до вечера, учитывая каждую копейку, мать моя под конец жизни всё-таки выкупила имение и всем нам пятерым позволила получить высшее образование.

В нашем доме сохранилось старинное, сделанное ещё крепостными руками, огромное кресло Курым. Никто не знал, почему оно так называется. Говорили, что мальчиком я был очень похож на кресло, но чем похож — об этом никто не знал. Часто я раздумывал, сидя в этом огромном кресле. Я думал, что у каждого из нас жизнь, как оболочка складного пасхального яйца. Иногда всё прожитое начинает отлетать, как скорлупки, и выходит маленький мальчик Курымушка у постели больного отца. Отец сделал единственной здоровой рукой какой-то знак, и мать сейчас же дала ему лист бумаги и карандаш. Он нарисовал каких-то необыкновенных животных и подписал: голубые бобры.

Этой ночью все бегали с огнём, стучали, шептались. Утром Курымушка узнал, что отец умер. Из всех разговоров Курымушка понял, что какой-то Банк схватил маму, и она будет на него работать; ещё нехорошо, что он — сирота, что «мы — купцы» и что земля перейдёт мужикам. Хороши были только голубые бобры.

Мать всегда встаёт до солнца и уходит в поля. За обедом она сидит загорелая и могучая, ест и разговаривает о делах со старостой Иваном Михалычем. Поздней осенью, когда начинает рано темнеть, приходит время гостей. К матери часто наведываются соседка Софья Александровна и тётя Дунечка. Курымушка складывает себе про них сказки.

Было, представляется Курымушке, три жениха у Софьи Александровны, два хорошие, и один Бешеный. Старец велел Софье Александровне идти за хорошего, но она пошла за Бешеного. Бешеный барин был атеистом, но что это значит, Курымушка не знал. Софья Александровна хотела уйти от Бешеного, но старец велел терпеть. Она терпела и во всём слушалась старца.

Другая сказка была про Дунечку. У одного из маминых братьев был мальчик по имени Гарибальди. Он жил в большом доме вместе с Дунечкой. Когда Гарибальди стал большим, то поднял в этом доме восстание и ушёл.С ним ушла его сестра Дунечка.

Очень краткое содержание кощеева цепь. Михаил пришвин — кощеева цепь

  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 589 562
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 548 323

Однажды осенью под вечер я проходил мимо усадьбы, из которой мужики только что выгнали хозяев. Я остановился, пораженный красотою тройного умирания: усадьба умирала, год умирал в золоте листопада, день умирал. А на самом конце длинной аллеи, засыпанной кленовыми листьями, на террасе, обвитой красными лозами дикого винограда, сидел заяц.

Я не поверил своим глазам, — подумал, мне это чудится, а заяц как ни в чем не бывало сидел на той самой ступеньке, где так часто, бывало, я сам любил под вечер присесть.

Я знал историю этого дома, собирался давно ее написать, материалы были прекрасные, а главного лица не было; как я ни бился, герой не показывался. Теперь же вот, как будто в насмешку надо мной, на место героя уселся заяц. И горько мне стало: неужели действительно моя родная, любимая земля не даст героя? Я пробовал думать о множестве замечательных людей, рожденных на этой земле: вон там, не очень далеко отсюда, пахал Лев Толстой, там охотился Тургенев, там ездил на совет Гоголь к старцу Амвросию*, да и мало ли из этого черноземного центра вышло великих людей, но они вышли действительно, как духи, а сама земля через это как будто даже стала беднее: выпаханная, покрытая глиняными оврагами и недостойными человека жилищами, похожими на кучи навоза. И мне стало казаться, что один старичок, совсем незначительный, укреплявший овраги садами, был достойней для моего романа, чем все эти великие люди. Я готов был остановиться на этом старике, но вспомнил, что, кроме садов и оврагов, он по воскресеньям тоже занимался литературой: писал листки под названием «Двенадцать добрых дел» и рассылал их знакомым с просьбой отсылать дальше. Вспомнив про это, я отказался от старика: невозможно же, правда, сделать героем большого романа человека, заключенного в кругу двенадцати добрых дел. Между тем таинственный заяц все сидел на террасе и тоже как будто о чем-то мечтал. Было уже довольно светло, и я знал, что наши обыкновенные зайцы в это время еще плотно лежат по дубовым кустарникам.

«А что, — подумал я, — случай, быть может, посылает мне этого зайца на помощь: «Смирись, мол, писатель, не умствуй, герой — это выдумка, а личность, наверно, есть и в этом зайчишке».

— Что вы тут, батюшка, разглядываете? — спросила меня старуха, дьячи-хина мать.

Читать еще:  Маршак кроха сын к отцу пришел. Владимир Владимирович Маяковский

— Марья Васильевна, — сказал я, — слыхали вы, чтобы где-нибудь заяц днем ходил по домам?

Старуха всмотрелась и вникла. Я подсказал:

Она перекрестилась. Заяц, верно, заметил движение и вдруг пропал.

— Вот видите, — сказал я, — креста боится. Не сам ли это хозяин тут баламутит?

Старуха еще раз перекрестилась, уже не из страха, а из благодарности за действие креста, и тоже очень таинственно мне прошептала:

— И очень просто, — прикинулся, да и высматривает. Не миновать какой-нибудь беды мужикам.

Старуха потом, конечно, рассказала и на деревне о явлении зайца, и, кто знает, не из-за этого ли зайчика наши суеверные крестьяне через несколько дней разнесли усадьбу в пух и прах.

После того я окончательно убедился, что герой может быть не только не героем, но даже и личность в нем необязательна: он может просто, как зайчик, выйти посидеть на терраску, а из-за этого произойдут события грандиознейшие. Так бывает!

К сожалению, в этот раз мне все-таки не удалось сделать вполне героем зайца; мало-помалу я с ним так сроднился, что дал ему черты мальчика, каким я сам был, хотя имя оставил ему все-таки заячье: Курымушка.

Некоторые из моих друзей, прочитав рассказы о Курымушке, однако совершенно не догадались, что рассказывается в них о каком-то таинственном зайчике, и всё приняли как автобиографию и семейную хронику.

Что же делать? Ведь от себя самого не уйдешь. Мы не маленькие дети, и не спасет нас от скуки чтения даже самая хитрейшая фабула. Пора уже знать, что только близость автора к себе самому и способность его приблизить других к себе так, чтобы они были как будто совершенно свои, родные, находят отклик в читателе. Тогда зачем же ходить далеко? Вот моя собственная жизнь и с ней те, кого я любил, кого боялся и ненавидел. Рано или поздно все тайны будут непременно раскрыты — не мной, так другим: нет ничего тайного, что не стало бы явным.

Вот пень огромного дерева, выросшего от семени, занесенного когда-то птицей в эту усадьбу. Дерево перебыло здесь прекрасную жизнь и раскрыло все возможности, заложенные в семя. Но правда ли, что, сосчитав все годовые круги огромного пня, я узнал что-нибудь о тайнах прекрасного дерева? Так едва ли стал бы кто-нибудь читать рассказ о моей совсем обыкновенной, измеренной и сосчитанной жизни, если бы однажды в конце длинной аллеи, засыпанной кленовыми листьями, на террасе, обвитой красными лозами дикого винограда, не явился мне таинственный зайчик и я, пораженный красотой тройного умирания, не задумал сделать эту сказку — и очень близкую к моей собственной жизни, и очень далекую.

В Ельце, моем родном городе, все старинные купеческие фамилии были двойные: первое имя, хотя бы наше, Пришвины, было имя родовое и официальное, а второе имя считалось «уличным»: наше уличное имя было Алпатовы. И так точно было у всех: Лавровы, Ростовцевы, Горшковы, Хренниковы, Романовы, Заусайловы, Лагутины — у всех решительно были вторые «уличные» имена.

Разделение купеческих имен — явление до того заметное и всюдное, что, наверно, есть этому и какое-то разумное объяснение, но до всего не дойдешь, а когда потребуется самому объяснить, и не знаешь, для чего и как это делалось. Мне всегда казалось, будто вторые имена являются простейшей попыткой вывести живое современное имя из его родовой заключенности на суд общества, пусть хотя бы и уличного.

Еще я так думаю о вторых именах и о первых, что первое имя от тебя никак не зависит, и когда его давали кому-то, это родовое имя, ты еще не существовал. Второе имя пришло, опять не глядя на тебя, а на какого-нибудь твоего, быть может, очень отдаленного, предка. Третье — твое собственное, личное имя открывает путь тебе самому и представляет собой как бы право на усилие сделаться таким, как хочется тебе самому и что можно назвать поведением.

Так вот и выходит, что у одного и того же человека может быть три имени: с одним он родился, другое ему пришло с улицы, а третье, его собственное, личное, живое «я», каждый чувствует, и отвечает за него, и создает с помощью его небывалое.

С малолетства чувствовал в себе напор сил для борьбы за свое собственное имя. Редко, очень редко удавалось мне в те времена оставаться победителем. Так было раз в детстве: я признался своему маленькому другу, что я, может быть, вовсе даже совсем и не Пришвин.

— Кому ты говоришь! — ответил мой друг, — я ли не знаю, что вас, Пришвиных, на улице везде называют «Алпатовы»?

— Вот еще! — воскликнул я почти обиженно, — я тебе хотел свою большую тайну открыть, а ты говоришь о том, что всем известно: Алпатовы — это наша старинная уличная кличка.

— А если ты не Пришвин и не Алпатов, то кто же ты?

— А вот угадай, — ответил я.

И прочитал ему первое мое стихотворение:

Скажи мне, веточка малины, Где ты росла, где ты цвела, Каких холмов, какой долины Ты украшением была?

— Понимаешь меня теперь? — сказал я. — Стихотворение Лермонтова «Ветка Палестины» и мое «Веточка малины» так близки друг другу и так далеки и от Пришвиных, и от Алпатовых, что скорей всего, мне кажется, по-настоящему я Лермонтов.

Источники:

http://mysoch.ru/resume/prishvin/kascheeva_cep/
http://kratkoe.ru/izlozhenie/prishvin/kascheeva_cep/
http://www.litmir.me/br/?b=122866&p=1

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector
×
×