1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Виктор пелевин ананасная вода. Виктор Пелевин: «Ананасная вода для прекрасной дамы»

Ананасная вода для прекрасной дамы. Виктор Пелевин

Виктор ПЕЛЕВИН «АНАНАСНАЯ ВОДА ДЛЯ ПРЕКРАСНОЙ ДАМЫ» — М.: Эксмо, 2011. – 352 стр. Тираж 15 000 экз.

Каждая встреча с новой книгой Виктора Пелевина – радость для читателя.
Предвкушение новых историй от талантливого рассказчика уже дорогого стоит. А читатели-почитатели знают, чего можно ожидать от новых текстов Пелевина.
Прежде всего – речь пойдёт об основополагающих вопросах бытия. Восприятие мира и проверка истинности этого восприятия. Совершенно невероятные механизмы, скрытые за общепринятыми декорациями Реальности. Существование души, потусторонние её путешествия (даже если это наркотический трип), пересечения разных восточных верований. Сила человеческой мысли, сила звучащего слова…
И в новой книге всё это есть.

Вместе с тем, творчество Пелевина вызывает массу нареканий.
В чём его только не обвиняют: в богохульстве и пропаганде восточных религий, в упрощении сложнейших теологических вопросов и в излишней насыщенности текста малоизвестными терминами, требующими широкой эрудиции от читателя.
Обвиняют и в пропаганде наркотиков, забывая о суфийской поэме-мансави «Опьянённый бродяга» великого персидского поэта тринадцатого века (рождённого в Афганистане) Джалаладдина Руми. В исламской мистической поэзии опьянение было метафорой духовного экстаза, и никому не приходило в голову обвинять Руми в пропаганде запрещенных шариатом веществ, ибо в традиционных обществах чиновник был поэтом и воином.
Безусловно – эти книги не для «ленивых умом».
Каждая история, рассказанная Пелевиным, требует осмысливания.

В первой части («Боги и механизмы») читатель знакомится с Семёном Левитаном, единственным талантом которого является дар имитации торжественной дикции своего тёзки-диктора. И обычный преподаватель английского языка попадает в секретнейшую спецоперацию по манипулированию президентом США. Он должен вещать от имени Бога. Но для того, чтобы быть убедительным в своей роли, требуется познать (пережить) Бога в себе. При помощи сложных технологий и наркотических веществ Семён ежедневно пытается приблизиться к Богу. Фоном служат цитаты из работ Бердяева («К Богу неприменима низменная человеческая категория господства. Бог не господин и не господствует. Богу не присуща никакая власть. Ему не свойственна воля к могуществу. Он не требует рабского поклонения невольника. Бог есть свобода. Он есть освободитель, а не господин. Бог дает чувство свободы, а не подчиненности…») и Даниила Андреева (одна из важных составляющих сюжета – представление Андреева о Сатане, которого он называл в «Розе мира» именем «Гагтунгр»).
Правители самых могущественных стран мира, согласно мысли Пелевина, получают прямые указания от Бога или Сатаны (при посредстве спецслужб противника).
И Семён начинает размышлять о троичности Люцифера или о новейшем уицроаре отечества. Оказывается уицроар – это демон воинствующей государственности. И имя его: Жрумулякр Первый – русский уицроар эпохи информационных войн. Он, конечно, не так могуч, как грузинский или эстонский, но обещает вырасти в настоящего монстра, ибо в нынешней Москве у него много талантливых человекоорудий…
А бюрократов из разного рода российских присутствий Семён именует термином Даниила Андреева из «Розы Мира» — «великими демонами макрообрамфатур».
Разве может читатель не восхищаться таким едким стёбом?

Второе повествование – «Зенитные кодексы Аль-Эфесби» поднимается до гениальной символики.
Русский сотрудник внешней разведки Савелий Скотенков внедрён в ряды афганского «Талибана». Ранее он читал в Дипломатической Академии курс лекций под названием «Основы криптодискурса». В этом курсе говорилось о том, что любой дипломатический или публицистический дискурс всегда имеет два уровня:

1). Внешний, формально-фактологический (геополитический).
2). «Сущностный» — реальное энергетическое наполнение дискурса, метатекст.

Манипуляции фактами служат просто внешним оформлением энергетической сути каждого высказывания. Представьте, например, что прибалтийский дипломат (которого Пелевин именует «балтийским шпротоё.ом») говорит вам на посольском приёме:

— Сталин, в широкой исторической перспективе – это то же самое, что Гитлер, а СССР – то же самое, что фашистская Германия, только с азиатским оттенком. А Россия, как юридический преемник СССР – это фашистская Германия сегодня. На сущностно-энергетическом уровне эта фраза имеет приблизительно такую проекцию:

«Ванька, встань раком. Я на тебе верхом въеду в Европу, а ты будешь чистить мне ботинки за десять евроцентов в день».

На этом уровне ответ, разумеется таков:

«Соси, чмо болотное, тогда налью тебе нефти – а если будешь хорошо сосать, может быть, куплю у тебя немного шпрот. А за то, что у вас был свой легион СС, еврейцы ещё сто лет будут иметь вас в сраку, и так вам и надо».

Но на геополитический уровень сущностный ответ переводится так:

— Извините, но это довольно примитивная концепция. Советский Союз в годы Второй мировой войны вынес на себе главную тяжесть борьбы с нацизмом, а в настоящее время Россия является важнейшим экономическим партнёром объединённой Европы. И любая попытка поставить под вопрос освободительную миссию Красной Армии – это преступное бесстыдство, такое же отвратительное, как отрицание Холокоста.

Традиционной бедой российской дипломатии является смешение уровней дискурса.
Так вот, Савелий Скотенков нашёл свой метод борьбы с БПЛА (беспилотными летающими аппаратами). И он умело уничтожал эти дроны, вооруженные ракетами и высокоточными бомбами. Полностью компьютеризированное управление БПЛА неизбежно выходило из строя, когда в поле «зрения» оптики этого аппарата появлялись длинные сентенции на английском языке. И вот эти квазипоэтические отрывки (инсургенты называли их сурами) были сочинены Аль-Эфесби прямо в полевых условиях и без участия третьих лиц. Тексты очень близки к сущностному языку Савелия Скотенкова. От этих текстов компьютеры, управляющие БПЛА, зависали. Таким образом, Аль-Эфесби лично уничтожил 471 беспилотник, после чего Савелия стали называть «наземным асом» и сравнивать то с Гансом-Ульрихом Руделем, то с Буби Хартманом.

Пелевин именно в этом рассказе задаёт себе важный вопрос:
«Куда ушла романтическая сила, одушевлявшая наш двадцатый век?»

Читать еще:  Баснописец толстой краткая биография. Интересные факты из жизни толстого

Ответ выглядит так:
«Если всем людям вместе суждено определённое количество счастья и горя, то чем хуже будет у вас на душе, тем беззаботнее будет чья-то радость, просто по той причине, что горе и счастье возникают только относительно друг друга.
Весь двадцатый век мы, русские дураки, были генератором, вырабатывавшим счастье западного мира. Мы производили его из своего горя. Мы были галерными рабами, которые, сидя в переполненном трюме, двигали мир в солнечное утро, умирая в темноте и вони. Чтобы сделать другую половину планеты полюсом счастья, нас превратили в полюс страдания».

Во второй части книги («Механизмы и боги») текст разбит на три повествования.

В первом рассказе («Созерцатель теней») полунищий русский искатель духовного просветления подрабатывает в Индии гидом-переводчиком у богатых туристов. В одном из таких путешествий он встречается с упоминанием отшельника, который мог говорить с собственной тенью. Он увлекается идеей и осуществляет передачу практики медитации.
Но если рассказывать подробней – то слишком много места займёт мой обзор.

Следующий рассказ «Тхаги». Считается, что тхаги, или фансигары, как их называли на юге Индии, — это секта воров-душителей, существовавшая с седьмого по девятнадцатый век. Тхагов были многие тысячи. Они грабили караваны и одиноких путников, имели шпионов-осведомителей на всех базарах и покровителей среди махарадж. Каждое своё убийство они посвящали богине Кали и обязательно отдавали часть награбленного в её храм. Во время Бородинской битвы погибло сорок тысяч русских солдат, но в том же самом 1812 году в Индии тхаги без всякой помпы задушили на дорогах ровно столько же. А всего по самым скромным подсчетам тхаги принесли в жертву богине Кали больше двух миллионов человек! Вот этот рассказ и повествует о русских последователях этого тайного учения.

Последний (самый короткий – менее двадцати пяти страниц) текст «Отель хороших воплощений». Это диалог ещё не воплотившейся души и того ангела, который её принес к моменту зачатия тела. В этом коротком тексте читатель видит обобщение космологии Пелевина.

Надеюсь, что человек, который ещё не знаком с творчеством Виктора Пелевина, после ознакомления с этим «дайджестом» захочет прочитать книгу полностью.
Дело того стоит.

Виктор Пелевин — Ананасная вода для прекрасной дамы

Виктор Пелевин — Ананасная вода для прекрасной дамы краткое содержание

Ананасная вода для прекрасной дамы читать онлайн бесплатно

Ананасная вода для прекрасной дамы

БОГИ И МЕХАНИЗМЫ

Автор не обязательно разделяет религиозные, метафизические, политические, эстетические, национальные, фармакологические и прочие оценки и мнения, высказываемые персонажами книги, ее лирическими героями и фигурами рассказчиков.

Операция «Burning Вush» [1]

I’m the little jew who wrote the Bible.[2]

Чтобы вы знали, меня зовут Семен Левитан.

Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции Большого Фонтана. Мы жили совсем рядом с морем, в сталинской квартире конца тридцатых годов, доставшейся моей семье из-за минутной и не вполне искренней близости к режиму. Это было просторное и светлое жилище, но в его просторе и свете отчетливо присутствовал невыразимый советский ужас, пропитавший все постройки той поры.

Однако мое детство было счастливым. Вода в море была чистой (хотя тогда ее называли грязной), трамваи ходили без перерывов, и никто в городе не знал, что вместо английского языка детям надо учить украинский — поэтому отдали меня в английскую спецшколу. По странному совпадению, в ее вестибюле висела репродукция картины «Над вечным покоем» кисти одного из моих великих однофамильцев — Исаака Левитана.

Я не имею отношения к этому художнику. Зато, если верить родителям, я отдаленный родственник знаменитого советского радиодиктора Юрия Левитана, который в сороковые годы озвучивал по радио сводки информбюро. Очень может быть, что именно гены подарили мне сильный и красивый голос «таинственного серебристо-ночного тембра», как выразилась школьная учительница музыки, безуспешно учившая меня петь.

Документальных свидетельств родства я не видел — никаких архивов у нас не сохранилось. Но семейное предание заставило маму купить целый ящик записей Левитана на гибких пластинках, сделанных из старых рентгенограмм. Подозреваю, что эта же сень отраженного величия заразила папу-преферансиста поговоркой «я таки не играю, а счет веду».

Слушая размеренный, как бы неторопливо ликующий голос Левитана, я с детства изумлялся его силе и учился подражать ей. Я запоминал наизусть целые военные сводки и получал странное, почти демоническое удовольствие от того, что становился на несколько минут рупором сражающейся империи. Постепенно я овладел интонационными ухищрениями советского диктора, и иногда мне начинало казаться, что я настоящий ученик чародея — мой неокрепший голос вдруг взрывался раскатом громоподобных слов, словно бы подкрепленных всей танковой мощью центральной Азии.

Родителей весьма впечатлял мой имитационный талант. С другими людьми обстояло чуть сложнее.

Дело в том, что моим родным языком был не столько русский, сколько одесский. И мама, и отец говорили на уже практически вымершем русифицированном идише, который так бездарно изображают все рассказчики еврейских анекдотов. Я, можно сказать, и вырос внутри бородатого и не слишком смешного анекдота, где фраза «сколько стоит эта рыба» звучала как «скильки коштуе цей фиш».

Этот специфический одесский parlance впитался в мои голосовые связки настолько глубоко, что все позднейшие попытки преодолеть его оказались безуспешными (забегая вперед, скажу, что густая тень идиша легла не только на мой русский, но и на мой английский). Поэтому, хоть изображаемый мной Левитан звучал совершенно естественно для моих родителей, приезжих из Ма-а-асквы он смешил до колик. Мне же их тягучий как сгущенка северный выговор казался до невозможности деревенским.

Летом меня отправляли в странный пионерлагерь, расположенный совсем рядом с домом — он помещался в здании интерната для глухонемых, которых на лето, надо думать, вывозили на север. В палате пионерлагеря я развлекал более сильных и наглых ребят своим небольшим даром.

Надо сказать, что я был слабосильным мальчиком. Сперва родители надеялись, что мой рост и сила лишь временно зависли на какой-то небесной таможне, и я еще наверстаю свое. Но к шестому примерно классу стало окончательно ясно, что папа создал не Голиафа, а очередного Давида.

Мудрый Фрейд не зря говорил, что анатомия — это судьба. Мой имитационный талант оказался единственным противовесом жестокому приговору природы. Но все-таки противовес существовал, и гопники с гегемонами били меня не слишком часто — я умел их развлечь.

Читать еще:  Горе от ума вечер в доме фамусова. Сочинение на тему: «Бал в доме Фамусова

Сперва я просто читал заученные наизусть военные сводки, пестрящие дикими географизмами — в темной палате они звучали непобедимыми азиатскими заклинаниями. Но постепенно это наскучило моим слушателям, и я начал импровизировать. И вот здесь выяснились удивительные особенности моей магической речи.

Любая из страшных историй, которые дети рассказывают друг другу в темноте, приобретала в моем исполнении иное качество — и пугала даже тех, кто обычно смеялся над страшилками. Мало того, самые простые слова, обращенные к моим товарищам по палате в темный час после отбоя, вдруг наполнялись жутким многозначительным смыслом, стоило мне произнести их голосом Левитана.

Любой этнограф, знакомый с особенностями евразийского детства, знает, что в подростковой среде соблюдаются строгие социальные протоколы, нарушение которых чревато такими же последствиями, как неуважение к тюремным табу. Но моя волшебная сила ставила меня выше подобных правил. В минуты имперсонаций я мог, как тогда выражались, «бакланить» без всяких последствий, говоря что угодно кому угодно — и с этим смирялись, как бы почитая сошедшего на меня духа. Разумеется, я не ставил подобных экспериментов в своем обычном худосочном качестве, когда в палате становилось светло.

Была, впрочем, одна досадная проблема — о ней я уже упоминал. Некоторые ребята обладали иммунитетом к моей магии. Мало того, я их смешил. Обычно это были москвичи, занесенные к нам потоками арктического воздуха.

Причина была в моем одесском выговоре — он казался им смешным и несовместимым с грозным смыслом произносимых слов. В такие минуты я ощущал нечто похожее на трагедию поэта, которому легкая картавость мешает обольстить свет чарами вполне гениальных строк. Но москвичей среди моих слушателей было мало, и некоторые из них таки падали под ударами темных крыл моего демона, так что по этому вопросу я переживал не особо.

С одним из москвичей я даже подружился. Его звали Влад Шмыга. Это был толстый мрачный парень с очень внимательными глазами и вечно потным ежиком. Мне льстило, что он был одним из тех северян, кто не смеялся над моим выговором, а его, несомненно, впечатлял мой талант.

В нем было что-то военно-детдомовское — только его хотелось назвать не сыном полка, а сыном заградотряда. Его любимым эпитетом было слово «убогий», применявшееся ко всему, от погоды до кинематографа. Кроме того, у него было необычное хобби.

Он вел досье на каждого мальчика из нашей палаты — в общей тетради, которую хранил в мешке с грязным бельем под защитой нескольких особо пахучих носков. Мне он ее доверительно показал, когда мы курили сырые ростовские сигареты в кустах возле столовой. Про меня там было написано следующее:

Обладает умением говорить голосом загробного мира, отчего ночью делается страшно. Может не только напугать до усрачки, но и утешить и вдохновить. Таким образом, имеет уникальную способность, близкую к гипнозу. Способен выражаться красиво и заумно, так что кажешься себе некультурным дураком, но, когда забывается, начинает говорить быстро и с сильным еврейским акцентом. Тогда гипноз пропадает.

Я, конечно, и сам про себя все это знал — только формулировал чуть иначе. Однако я был знаком с собой вот уже двенадцать лет, а Владик выделил из меня эту смысловую суть всего за несколько дней. Мало того, за этот короткий срок он успел проделать то же самое и с остальными соседями по палате, и это, конечно, впечатляло. Наверное, именно тогда я впервые понял, что кроме меня в мире есть много других специфически одаренных людей, и гордиться своим даром следует очень осторожно.

Мы с Владиком переписывались пару месяцев после лагеря, потом он хотел опять приехать в Одессу, но не смог — и постепенно наша дружба сошла на нет. Думаю, последнее письмо написал все-таки я, но не уверен.

После школы меня отправили учиться в московский институт Иностранных языков. Мама долго не хотела отпускать меня, ссылаясь на корни, без которых я увяну, но папа, как опытный преферансист, обыграл ее, хитро передернув козырную цитату из Бродского (тот был для мамы высшим авторитетом). Он сказал так:

— Если выпало в империи родиться, надо жить в глухой провинции у моря. Ну а если выпало родиться в глухой провинции у моря? Значит, Семену таки надо жить в империи!

Виктор пелевин ананасная вода. Виктор Пелевин: «Ананасная вода для прекрасной дамы»

Ананасная вода для прекрасной дамы

Боги и механизмы

Автор не обязательно разделяет религиозные, метафизические, политические, эстетические, национальные, фармакологические и прочие оценки и мнения, высказываемые персонажами книги, ее лирическими героями и фигурами рассказчиков.

Операция «Burning Bush»[1]

I’m the little jew who wrote the Bible[2].

Чтобы вы знали, меня зовут Семен Левитан.

Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции Большого Фонтана. Мы жили совсем рядом с морем, в сталинской квартире конца тридцатых годов, доставшейся моей семье из-за минутной и не вполне искренней близости к режиму. Это было просторное и светлое жилище, но в его просторе и свете отчетливо присутствовал невыразимый советский ужас, пропитавший все постройки той поры.

Однако мое детство было счастливым. Вода в море была чистой (хотя тогда ее называли грязной), трамваи ходили без перерывов, и никто в городе не знал, что вместо английского языка детям надо учить украинский – поэтому отдали меня в английскую спецшколу. По странному совпадению, в ее вестибюле висела репродукция картины «Над вечным покоем» кисти одного из моих великих однофамильцев – Исаака Левитана.

Я не имею отношения к этому художнику. Зато, если верить родителям, я отдаленный родственник знаменитого советского радиодиктора Юрия Левитана, который в сороковые годы озвучивал по радио сводки информбюро. Очень может быть, что именно гены подарили мне сильный и красивый голос «таинственного серебристо-ночного тембра», как выразилась школьная учительница музыки, безуспешно учившая меня петь.

Документальных свидетельств родства я не видел – никаких архивов у нас не сохранилось. Но семейное предание заставило маму купить целый ящик записей Левитана на гибких пластинках, сделанных из старых рентгенограмм. Подозреваю, что эта же сень отраженного величия заразила папу-преферансиста поговоркой «я таки не играю, а счет веду».

Читать еще:  Какие есть поговорки и пословицы. Русские пословицы и поговорки

Слушая размеренный, как бы неторопливо ликующий голос Левитана, я с детства изумлялся его силе и учился подражать ей. Я запоминал наизусть целые военные сводки и получал странное, почти демоническое удовольствие от того, что становился на несколько минут рупором сражающейся империи. Постепенно я овладел интонационными ухищрениями советского диктора, и иногда мне начинало казаться, что я настоящий ученик чародея – мой неокрепший голос вдруг взрывался раскатом громоподобных слов, словно бы подкрепленных всей танковой мощью центральной Азии.

Родителей весьма впечатлял мой имитационный талант. С другими людьми обстояло чуть сложнее.

Дело в том, что моим родным языком был не столько русский, сколько одесский. И мама, и отец говорили на уже практически вымершем русифицированном идише, который так бездарно изображают все рассказчики еврейских анекдотов. Я, можно сказать, и вырос внутри бородатого и не слишком смешного анекдота, где фраза «сколько стоит эта рыба» звучала как «скильки коштуе цей фиш».

Этот специфический одесский parlance впитался в мои голосовые связки настолько глубоко, что все позднейшие попытки преодолеть его оказались безуспешными (забегая вперед, скажу, что густая тень идиша легла не только на мой русский, но и на мой английский). Поэтому, хоть изображаемый мной Левитан звучал совершенно естественно для моих родителей, приезжих из Ма-а-асквы он смешил до колик. Мне же их тягучий как сгущенка северный выговор казался до невозможности деревенским.

Летом меня отправляли в странный пионерлагерь, расположенный совсем рядом с домом – он помещался в здании интерната для глухонемых, которых на лето, надо думать, вывозили на север. В палате пионерлагеря я развлекал более сильных и наглых ребят своим небольшим даром.

Надо сказать, что я был слабосильным мальчиком. Сперва родители надеялись, что мой рост и сила лишь временно зависли на какой-то небесной таможне, и я еще наверстаю свое. Но к шестому примерно классу стало окончательно ясно, что папа создал не Голиафа, а очередного Давида.

Мудрый Фрейд не зря говорил, что анатомия – это судьба. Мой имитационный талант оказался единственным противовесом жестокому приговору природы. Но все-таки противовес существовал, и гопники с гегемонами били меня не слишком часто – я умел их развлечь.

Сперва я просто читал заученные наизусть военные сводки, пестрящие дикими географизмами – в темной палате они звучали непобедимыми азиатскими заклинаниями. Но постепенно это наскучило моим слушателям, и я начал импровизировать. И вот здесь выяснились удивительные особенности моей магической речи.

Любая из страшных историй, которые дети рассказывают друг другу в темноте, приобретала в моем исполнении иное качество – и пугала даже тех, кто обычно смеялся над страшилками. Мало того, самые простые слова, обращенные к моим товарищам по палате в темный час после отбоя, вдруг наполнялись жутким многозначительным смыслом, стоило мне произнести их голосом Левитана.

Любой этнограф, знакомый с особенностями евразийского детства, знает, что в подростковой среде соблюдаются строгие социальные протоколы, нарушение которых чревато такими же последствиями, как неуважение к тюремным табу. Но моя волшебная сила ставила меня выше подобных правил. В минуты имперсонаций я мог, как тогда выражались, «бакланить» без всяких последствий, говоря что угодно кому угодно – и с этим смирялись, как бы почитая сошедшего на меня духа. Разумеется, я не ставил подобных экспериментов в своем обычном худосочном качестве, когда в палате становилось светло.

Была, впрочем, одна досадная проблема – о ней я уже упоминал. Некоторые ребята обладали иммунитетом к моей магии. Мало того, я их смешил. Обычно это были москвичи, занесенные к нам потоками арктического воздуха.

Причина была в моем одесском выговоре – он казался им смешным и несовместимым с грозным смыслом произносимых слов. В такие минуты я ощущал нечто похожее на трагедию поэта, которому легкая картавость мешает обольстить свет чарами вполне гениальных строк. Но москвичей среди моих слушателей было мало, и некоторые из них таки падали под ударами темных крыл моего демона, так что по этому вопросу я переживал не особо.

С одним из москвичей я даже подружился. Его звали Влад Шмыга. Это был толстый мрачный парень с очень внимательными глазами и вечно потным ежиком. Мне льстило, что он был одним из тех северян, кто не смеялся над моим выговором, а его, несомненно, впечатлял мой талант.

В нем было что-то военно-детдомовское – только его хотелось назвать не сыном полка, а сыном заградотряда. Его любимым эпитетом было слово «убогий», применявшееся ко всему, от погоды до кинематографа. Кроме того, у него было необычное хобби.

Он вел досье на каждого мальчика из нашей палаты – в общей тетради, которую хранил в мешке с грязным бельем под защитой нескольких особо пахучих носков. Мне он ее доверительно показал, когда мы курили сырые ростовские сигареты в кустах возле столовой. Про меня там было написано следующее:

Обладает умением говорить голосом загробного мира, отчего ночью делается страшно. Может не только напугать до усрачки, но и утешить и вдохновить. Таким образом, имеет уникальную способность, близкую к гипнозу. Способен выражаться красиво и заумно, так что кажешься себе некультурным дураком, но, когда забывается, начинает говорить быстро и с сильным еврейским акцентом. Тогда гипноз пропадает.

Я, конечно, и сам про себя все это знал – только формулировал чуть иначе. Однако я был знаком с собой вот уже двенадцать лет, а Владик выделил из меня эту смысловую суть всего за несколько дней. Мало того, за этот короткий срок он успел проделать то же самое и с остальными соседями по палате, и это, конечно, впечатляло. Наверное, именно тогда я впервые понял, что кроме меня в мире есть много других специфически одаренных людей, и гордиться своим даром следует очень осторожно.

Источники:

http://www.proza.ru/2011/02/22/1336
http://nice-books.ru/books/fantastika-i-fjentezi/socialno-psihologicheskaja/107182-viktor-pelevin-ananasnaya-voda-dlya-prekrasnoi-damy.html
http://www.litmir.me/br/?b=139817&p=1

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector